Любите ли вы тексты Людмилы Петрушевской или боитесь их до дрожи – в любом случае представлять вам автора не нужно. Но тех, кто текстов Петрушевской боится, стоит предупредить – новая книга 87-летней писательницы совсем не такая страшная, как иные сборники рассказов. Хотя и веселой ее тоже не назовешь, да и какое веселье теперь, если писательница живет в Вильнюсе, а книга-то издана Vidim Books в Братиславе?
Прежде всего – это не художественная проза. Это «дневник для всех», как сама Петрушевская его характеризует: тексты из интернет-дневника, воспоминания, размышления, пришедшиеся на период 2016 – 2025 годов. От заметок, написанных в это десятилетие, странно ждать веселья и оптимизма. А если учесть, что заметки написаны женщиной, родившейся в 1938 году, помнящей Отечественную войну и живого Сталина, долгие годы не печатавшейся, и вот опять дожившей до цензуры, войны, диктатуры и даже эмиграции, хоть и в «город мечты» – какое уж тут, действительно, веселье?
«А теперь я тут живу, у меня было два концерта и четыре больницы (сердечные приступы), со мной иногда здороваются на улице мои читатели, приехавшие в этот дивный город на экскурсию, а в библиотеке есть две мои книги на русском и одна на литовском»
Впрочем, в книге есть заряд бодрости (возникающий, впрочем, скорее от специфической интонации человека, много кого и чего плохого пережившего и имеющего большой опыт сопротивления разнообразному мировому злу и подлости).
Есть сцены радостные и теплые (в основном то, что связано с детьми, воспоминаниями о детях и сказками для детей).
Есть и простые бытовые детали, вроде рецептов любимых блюд: лапша с креветками в сковороде, пицца из лаваша…
Но больше все-таки получается некрологов.
Это не нарочно (а хотя бы и было нарочно – от Петрушевской мы бы такому не удивились). Но если человек в 80+ пишет заметки о происходящем вокруг, естественным образом оказывается, что время от времени вокруг умирают старые знакомые. С этого и начинается очередная заметка: умер Андрей Битов, умер Эдуард Лимонов, умер Михаил Жванецкий, умер Роман Виктюк, умерла Ирина Паперная, умерла Мариэтта Чудакова, умерла Инна Чурикова… Время от времени приходится возвращаться в далекое прошлое, чтобы вспомнить, при каких обстоятельствах умерли Зощенко и Булгаков, многократно по ходу книги умирает первый муж Петрушевской Евгений Харатьян…
Архивное фото: Руслан Терехов / SOTA
Но когда умирает уже и Алексей Навальный, ход событий перестает казаться печальным, но естественным. Хотя, конечно, он перестает казаться таковым гораздо раньше, ведь помимо смертей в заметках фиксируются очередные запреты, цензурные ограничения, закрытия, задержания, аресты, суды, а затем бомбежки, превращающие книгу в хронику событий на борту медленно тонущего «Титаника»:
«Горько знать, что я и сейчас запрещенный автор, в 79 лет. Пьеса «Доказательство существования Господа Бога» (1984) уже в третьем театре вызвала молчание, режиссер даже сказал: «Это гениально, но». Один выдающийся человек читал, смеялся, а потом замолчал и выразился так: «Это надо было ставить в 2000-м, сейчас нельзя» (2017)
«На моего старшего сына, Кирилла Харатьяна, заместителя главного редактора газеты «Ведомости», написали донос. Чем Кирюша и похвастался у себя в Fb. Правда, в этом письме названы и другие имена сотрудников этой уважаемой газеты, тоже журналистов первого эшелона» (2018)
«Система наша, конечно, выруливает в сторону советской системы. Аресты пока еще не достигают цифр 1983 года, андроповского, когда генсеком стал глава КГБ, когда арестовывали тех, кто в рабочее время гулял по улице» (2019)
«Там, в пьесе, идет 1958 год. 62 года назад. Возвращаются заключенные из лагерей. Плачут о погибших. Что будет на сцене в 2082-м, спустя 62 года? Пьеса о нашем 2021 годе. Немерено богатые сенаторы и губернаторы, их лондонские дети, единственный хабаровский герой-губернатор, что уменьшил чиновникам (и себе) зарплату и отдал деньги нищим. И стал за это политзаключенным. Другие политзаключенные, мальчишки-девчонки, просто схваченные на улице, изувеченные, больные – невинные жертвы Росгвардии и сфабрикованных через провокаторов дел, – сидят в лагерях» (2021)
«30 лет прошло со дня победы над ГКЧП, но он (оно) сейчас вернулося и побеждает» (2021)
«Торопливо бомбят беззащитную Украину. Торопливо занимают территорию. Все как гитлеровцы в ночь на 22 июня 1941 года. Погибли люди Украины. Кремль счастлив этим, все поначалу удалось» (2022)
Архивное фото: Руслан Терехов / SOTA
«Я веду свои записи вне времени и просранства, и это не опечатка. Мы всё просрали: родину, города и деревни, русскую культуру, литературу, драму, музыку, науку и искусство, только беспортошный балет с половыми органами наружу еще собирает залы, а мы-то живем без будущего – сперматозоиды убиты или испортились на операционном столе в часы и годы операции – все в прошлом. Иначе почему это все называется хирургическим термином» (2023)
В последние годы заметки все сильнее трансформируются из воспоминаний о друзьях, детях, пьесах в мрачную и резкую публицистику, но какими еще могут быть дневники в диапазоне 2022–2025?
У книги, составленной хоть из дневниковых записей, хоть из сетевых заметок, и вышедшей в авторской редакции, предсказуемо будут и специфические стилистические черты: многократные повторы, «прокручивания» в памяти одних и тех же эпизодов и тем, не дающих автору покоя. Болевые точки Людмилы Петрушевской становятся хорошо понятны уже к середине книги: да, конечно, семейная история, болезнь и смерть первого мужа, Сталин, с которым постоянно вызывают ассоциации события настоящего. Дом для детей-инвалидов в Порхове, которому писательница постоянно пытается помочь и собрать денег…
«Но потом у профессора почему-то речь зашла о Джугашвили. Он долго его защищал от меня, хвалил, настаивал, что у того было образование: Джугашвили даже окончил духовную семинарию. И он понимал в науках. Я, знакомая с делами этого Джугашвили не понаслышке… В результате, не в силах заткнуть рот профессору, я сказала ему: «Отъ*бись». И он отъ*бся. Такова сила русского языка».
И еще уголовное дело 1991 года за оскорбление президента Горбачева (за фразу «фашисты из коммунистической партии во главе с их президентом Горбачевым», сказанную по поводу штурма советскими войсками телецентра в Вильнюсе).
О том, что «и на меня было заведено уголовное дело», Петрушевская вспоминает по ходу книги так часто (в связи с любыми чужими судебными преследованиями, доносами, снятиями спектаклей), что невольно начинаешь видеть в этом бесконечном повторении желание напомнить литовским властям о том, что автор когда-то чуть не пострадала за поддержку независимости Литвы. Но нет, не будем допускать таких подозрений: история с уголовным делом и впрямь сильно потрясла Петрушевскую, а с другой стороны – действительно, не так много писателей имеют в активе уголовное дело за оскорбление президента (хотя, конечно, число писателей с уголовными статьями стремительно растет).
Архивное фото: theatreofnations.ru
Еще безумнее (если, опять-таки, не знать Петрушевскую хотя бы по книгам) кажутся детали, обвивающие ту историю: бегство с детьми на поезде в Гренобль (!) через Турин (!) с литром гречневой каши и запасом ингредиентов для салата, включая бутылку постного масла, которая, конечно, разбилась на путях где-то при въезде в Италию, потому что в поезде побили стекла и пришлось пересаживаться на электричку.
Думаешь: ну ведь этого не могло произойти в реальности, да? Аннушка уже разлила на путях постное масло – это же из другой книги, простите.
Но вообще-то ,из таких историй у Петрушевской состоит вся биография и, читая, трудно понять, где реальность, а где литература, более странная или не такая жуткая как реальность? И напрасно, кажется, писательница сетует, что ее часто путали с лирическими героинями ее рассказов.
«Я ответила, что никак не ассоциирую себя с Кортасаром, я его в то время, когда писала мистические рассказы, и не читала: тогда достать модную книгу было невозможно. Я начала их писать, когда родила второго сына, Федю, и нас заразили в роддоме родильной горячкой (стафилококком). И отправили обоих в инфекционное отделение. Ему было пять дней. И я ничего о нем не знала больше недели. Меня кололи олететрином, который вызывает адскую боль, самый был дешевый антибиотик. Я плакала и сцеживала для Феди молоко, и надоедала сестрам, просила ватку со спиртом обтереть руки. Со мной в палате лежали тоже зараженные матери (рассказ «Бедное сердце Пани»). Это был реальный ужас, этот чумной барак»
Собрать все отрывки воспоминаний в единую хронику жизни не получится, да и опасно пытаться – наверняка на разных витках рассказанные несколько раз истории не совпадут, разойдутся деталями (как плохо сшиваются в одну ткань лоскуты про нищее ужасное детство и заученный наизусть благодаря бабушке «Портрет» Гоголя). Но не для того ведь и рассказывалось.
«Ну и кто, скажите, пожалуйста, будет нам писать про сейчас?» – задается риторическим вопросом, ответ на который очевиден, автор послесловия – Максим Галкин. В самом деле, книга про «сейчас», только к этому «сейчас» постоянно грустным рефреном всплывает «и вот опять». К таким текстам напрашивается характеристика «голос времени», но давать ее неправильно: у нашего времени разные голоса, а голос Петрушевской яркий, особенный и узнаваемый, его не спутаешь с каким-то другим голосом, даже если он зафиксирован в виде текста.
Архивное фото: Руслан Терехов / SOTA
