Книга Ивана Давыдова «Люди и города. Путеводитель по русскому средневековью», выпущенная в прошлом году издательством Individuum, собрала много одобрительных отзывов и попала в список номинантов на премию «Просветитель».
У словосочетания «русский мир» теперь такое страшное наполнение, что упомянуть его в связи с каким-то текстом – все равно, что пришить ярлык. Но вообще-то, у слова «мир» два значения, а уж если обратиться к истории – хотя бы к дореформенной традиции письма, которая теперь сохранилась в церковнославянском языке, то слова и написанием отличаются. Нынешний «русский мир», от которого плохо соседям, – это был бы «мiръ» – вселенная, окружающий мир, община, общество. А «миръ» через «и» – тишина, покой, отсутствие войны. Второй смысл сейчас словно и вовсе потерялся – да разве был какой-то такой «русский миръ», в котором жили не «герои, победители, завоеватели» или «агрессоры, имперцы, колонизаторы», а мирные люди?
Нам порой уже кажется, что русская история – такая болезненная сфера, о которой или плохо, или уроки о важном. Или не так: либо пафосная ура-патриотичная идеология, в которой смешались великие победы, святые полководцы, Сталин и Грозный, оболганный западными врагами (и к этому набору что хорошее ни примешай, все портится), либо развенчание, деконструкция и деколонизация, объяснение, почему все было не так и с чего вообще началось то, что творится (и обязательно выясняется, что началось оно чуть ли не с «Повести временных лет»).
На общем фоне прославлений и развенчаний книга «Люди и города» неожиданно оказывается чем-то вроде компресса, который прикладывают к воспаленному месту.
Иван Давыдов убирает оба нарратива, причем отказ от первого объясняет со всей возможной для изданной в современной России книги ясностью в предисловии: «…пытаясь понять настоящее, проваливаешься в прошлое, оно словно корнями тебя опутывает, пробуешь выбраться и не можешь выбраться, и даже разницу между прошлым и настоящим перестаешь ощущать. (…) Это, наверное, везде так, но мы-то с вами здесь и слишком хорошо знаем, чем такое подземное путешествие меж корней может закончиться. Возможно, лучше других знаем, и это почему-то не радует».
«…хочется понять, есть ли шанс в пантеон исторических героев ввести не только воинов в латах?» – да, войны велись всегда, и никуда от них не деться, но история-то – это прежде всего история про людей, ориентируясь на которых, мы строим самих себя, а если всю нашу историю сводить к воинским подвигам (и, как ни крути, необходимости «убивать и умирать»), мы попадаем в ловушку. Потому что «родина ведь не всегда нуждается в защите. Это начальнику, который охотно забывает, что лично он – еще не вся родина, удобно, чтобы подчиненный думал, будто в гибели за родину и состоит смысл его существования (…) Если история – это воин в доспехах, как у нас теперь, то даже и стараться незачем. Увлеченный человек сам себе придумает ситуацию, в которой опять надо убивать и умирать. И это станет реальностью, и для иной реальности просто не останется места. Так ведь было всегда. Не было ведь ничего другого. Или мы их – или они нас. Есть герои, есть враги внешние, есть враги внутренние».
Давыдов рассказывает «историю здорового человека»: о прошлом, в котором было много скверного, но были люди, о которых рассказать не стыдно, и не потому, что они что-то собрали, завоевали, присоединили, а по другим причинам. Он называет своих героев «человеколюбцы – те, кто говорил не о смерти, а о жизни».
Фото: телегам- канал автора
А вот попытка привязать людей к городам, заявленная структурой книги (хотя в ней есть несколько глав, не к городам привязанных), временами кажется спорной. Все, что сказано о каждом включенном в книгу городе – важно и создает пестроту разнообразия, ведь город несводим к одному человеку и сюжету. Вот Новгород: республика, вече, колокол, покорение Москвой, древние храмы, Александр Невский, Антоний Римлянин и архиепископ Иоанн… Тверь – это и Михаил Круг, и Афанасий Никитин, и страшный эпизод Второй мировой войны, история психиатрической больницы, пациентов которой не успели эвакуировать, и потом их, выгнав на улицу, долго уничтожали вошедшие в город немцы. Ростов: Кремль, Иона Сысоевич, купец Андрей Титов, таинственный зверь из озера Неро, Дмитрий Ростовский, блаженный Исидор…
Но автор старается вывести на передний план одного или двух человек – а как город к человеку несводим, так и человек часто городу оказывается не равен. Таков митрополит Филипп Московский, хоть и выходец из Новгорода, но связан совсем с другими городами и местами: Соловки, Москва и, наконец, Тверь, где его жизнь оборвалась. История митрополита Филиппа потрясает именно простой верностью человека христианскому долгу, а не земному положению: во времена опричного террора нашелся один смелый митрополит, который публично осудил царя за жестокость, за что и был по ложному обвинению осужден, заключен под стражу, а потом убит (хотя, конечно, тут расследования не велось, что и дало Владимиру Путину однажды повод напомнить: что убийство митрополита Малютой Скуратовым – лишь «одна из версий»). И, при всей красоте знаковых сюжетов новгородского прошлого, история митрополита Филиппа внимание перетягивает, хотя и закольцовывается с судьбой Новгорода – ведь именно на Новгород шел Иван Грозный карательным походом, когда по пути отправил Малюту Скуратова в Отроч монастырь со страшным шутовским поручением просить у опального митрополита благословения на задуманное мероприятие.
«Жизнь Филиппа – шире Новгорода», – признает Давыдов, но поясняет: «Но разве не в древнюю вольность уходит корнями его спокойная готовность спорить с тираном, защищая обездоленных? Иван считал, что выше его воли ничего нет (об этом, кстати, вся переписка с Курбским, в этом нерв их спора). А Филипп помнил – и о христианском долге, и о том, что жизнь человека, милосердие и справедливость важнее царского каприза. За это погиб, этим победил». Хотя, победил, по-видимому, не окончательно, ведь, описывая нынешний культ Грозного, Давыдов добавляет: «У людоедов на Руси много поклонников». А позже из историй других городов выясняется, что у населенных пунктов и людей в России и с Иваном Грозным своеобразные отношения – в ростовском храме вот за него молится добрая женщина, «иногда даже за царя Ирода можно молиться».
Впрочем, в других главах соотношение людей и городов гармоничнее. Такова история Михаила Тверского, добровольно поехавшего в Орду на смерть, чтобы не обрекать на разорение собственный удел (его история, изложенная в написанном очевидцем событий житии, предлагает нам отличную от нынешней милитаристской трактовку понятия «положить душу свою за други своя», потому что, принимая решение ехать к хану самому, князь говорит «Если я куда-нибудь уклонюсь, а отчина моя вся в полоне перебита будет, – ведь мне же умирать после этого; так лучше мне ныне положить душу свою за многие души»). В этом сюжете противостояние тверского и московского князей действительно выглядит как столкновение не двух городов даже, а двух эпох: «Древняя Русь против новой Московии», в которой, конечно, соберется достаточно сил для борьбы с татарами, но в то же время «сформируется государство, которое в человеке видит только средство. Государственную собственность. И которое до сих пор славные традиции Московии хранит. Зато Михаил – святой нашей церкви».
Возможно, автор, выстраивая эффектные оппозиции, романтизирует – например, Древняя Русь, уж наверное, имела свои недостатки, а не была прекрасной альтернативой новой Московии. Но этими рефренами (Грозный стал известен, но именно Филипп стал святым, Тверь проиграла Московии, но зато Михаил Тверской святой) он показывает уже не только историю, но и «богословие здорового человека». Возвращает нас в нормальный мир, где святыми становятся не за военные победы, успехи в централизации государства и борьбе с внутренними и внешними врагами, а за что-то принципиально иное; где церковные иерархи правы не тогда, когда они «за царя», а когда напоминают правителю о милосердии; где «положить душу за други своя» – не пойти убивать соседей, а пойти сдаться врагу, чтобы мучили тебя, а не других. Это вообще-то норма праведности, которая делает христианство плохо совместимым с государственными успехами и жизненными достижениями, вечным парадоксом, напоминающим, что, кроме мiра, есть еще миръ. И именно такое христианство, как и такая история, в современной России потерялось за государственным православием и традиционными ценностями.
Затем акцент смещается скорее на юродивых – именно им посвящена глава о Москве, где только они и решались что-то сказать правителям, когда не оставалось достаточно храбрых митрополитов. Но «безумие в последнее столетие так часто становилось властью, что противопоставить власть безумию теперь не очень получается», резюмирует Давыдов в конце главы.
Можно спорить, насколько привязан к Вологде важный для русской церковной истории и культуры сюжет о противостоянии двух взглядов на монастырские имения – Нила Сорского и Иосифа Волоцкого, но уж Муром вполне естественно связан с Февронией Муромской (а еще с Улиянией Осорьиной, раздавшей все имение, чтобы кормить людей во время голода), а Углич – с убитыми мальчиками, которых там больше одного…
Что объединяет очень разных людей, которых автор выделил на карте Древней Руси, распределив по разным населенным пунктам? Он и сам пытается себе это объяснить, высказывая предположение, что описанных князей, купцов, монахов, митрополитов, женщин объединяет «осознанная готовность к жертве» и самоотречение, которое и помогает найти себя – настоящего – в истории. Эта готовность к жертве для мировоззрения человека прошлого более понятна через обращение к «главной жертве мировой истории», жертве Христа.
Но здесь и опасность, от которой автор не отмахивается: если рассуждать о ценности жертвы, можно прийти к установке, что «любому важному начинанию тоже нужна жертва. Как основание, как фундамент», а если такой жертвой для перемен в жизни целого государства становится маленький мальчик, который сам жертвой быть не готовился? «Может быть, здесь погружаемся мы в глубины совсем бездонные, в дохристианскую тьму, туда, где воды памяти делаются черными» – пишет Давыдов, переходя к тому самому угличскому делу.
И еще автору очень важно провести через книгу мысль, что Россия – часть Европы и должна двигаться именно по этому, европейскому, пути, да и нет у нее других вариантов, что бы ни декларировалось в тот или иной исторический период. Мысль кажется не самой очевидной при обращении к древнерусскому материалу, но Давыдова это не останавливает – утверждения, что Русь – это Европа, мы обнаружим в самых неожиданных местах.
Хотя в заглавие вынесены города и люди, книга также фокусируется на том, что можно назвать артефактами или памятниками: древние храмы, иконы, фрески, но прежде всего – тексты, ведь большая часть персонажей книги известна нам именно по памятникам письменным, и автор жалеет, что современному человеку древнерусские тексты читать непросто. Даже приводит в конце три авторских пересказа (не решаясь назвать их переводами) своих любимых текстов, использованных в книге (в том числе «Повесть о Петре и Февронии Муромских»). Пересказы – действительно, удачное решение, потому что воспринять древнерусскую литературу без специальной подготовки и научного интереса нелегко, а в авторской адаптации эти повести сохраняют свой древний колорит, но воспринимаются гораздо легче.
Но как же грустно смотрится в конце благодарность, начатая со слов «Автор благодарит издательство Individuum – без вашей доброй настойчивости, коллеги, не было бы никакой книги». А теперь нет и издательства.
