Хасавюрт: войну остановили, но мир выиграть не смогли.

В 1991 году, на фоне распада СССР, Чечня объявила о независимости от России и создании своего государства — Ичкерии. Три года Москва фактически не контролировала регион, где копилось оружие и ухудшалась криминальная обстановка. В декабре 1994 года Борис Ельцин приказал ввести войска, рассчитывая на «маленькую победоносную войну». Вместо этого получился жесточайший внутренний конфликт: с ковровыми бомбардировками Грозного, огромными потерями среди призывников, партизанской войной в горах и масштабными терактами с захватом заложников, как это случилось в Будённовске. 

Джохар Дудаев — бывший советский генерал-майор авиации, ставший символом и лидером чеченской независимости. Именно против него Ельцин начал войну. Дудаев пережил несколько покушений, а 21 апреля 1996 года был убит точечным ударом российской ракеты, наведенной на сигнал его спутникового телефона. Его гибель не остановила войну, но обезглавила республику, запустив острую борьбу за власть между умеренным крылом и радикалами.

Август 1996 года. Война продолжается и зашла в тупик. Ельцин только что переизбрался на второй срок, пообещав прекратить бойню. Российские генералы рапортуют, что боевики почти разбиты. Но 6 августа чеченские отряды проводят спецоперацию «Джихад»: внезапно входят в Грозный и блокируют в зданиях многотысячный российский гарнизон. Армия РФ отвечает артиллерийскими ударами по городу, где остаются сотни тысяч мирных жителей. 

Чтобы спасти войска, Кремль идет на подписание Хасавюртовских соглашений. Войну остановили, российские войска вывели, но главный вопрос — статус Чечни — решить не удалось. Этот вакуум власти в итоге приведет ко Второй чеченской войне в 1999 году.

Кто есть кто в нашем материале

Александр Лебедь — секретарь Совета безопасности РФ. Харизматичный боевой генерал, который по поручению Ельцина взял на себя всю ответственность, прилетел в Чечню и лично подписал мир, прекратив бойню.

Аслан Масхадов — начальник штаба чеченских войск. Умеренный, прагматичный бывший советский полковник-артиллерист. Воевал против РФ, но именно с ним Лебедю удалось договориться. В 1997 году его выберут президентом Чечни.

Зелимхан Яндарбиев — и.о. президента Ичкерии (после гибели Дудаева). Радикал, поэт и идеолог независимости. Тот самый человек, который на переговорах в Кремле наотрез отказался садиться сбоку и заставил Ельцина пересесть «глаза в глаза».

Борис Березовский — олигарх, заместитель секретаря Совбеза РФ после отставки Лебедя. Решал чеченский кризис как бизнес-проект.

Тим Гульдиманн — глава Группы содействия ОБСЕ в Чечне. Швейцарский дипломат, который под бомбами работал нейтральным посредником и «курьером мира» между Лебедем и Масхадовым.

Александр Черкасов — правозащитник, председатель Совета теперь ликвидированного судом Правозащитного центра «Мемориал». Всю войну провел в подвалах и окопах Чечни, разыскивая пропавших и пленных солдат с обеих сторон.

В августе 1996 Тим Гульдиманн и Александр Черкасов находились неподалёку друг от друга и занимались каждый своим делом. «Сота» поговорила с обоими.

Черкасов

— В августе 1996 года я был в Грозном. Мы расследовали дело о захвате заложников федеральными силовиками, группой спецназа «Оборотень» Ангарского полка внутренних войск, в девятой городской больнице вместе с пациентами и персоналом. Эта группа туда ворвалась, главврачу было сказано: «Басаева знаешь? Будешь у нас живым щитом». Мы приехали из-за этого и, слава богу, задержались в больнице, поскольку место, где мы должны были ночевать, снесло ночным налётом к чертям собачьим.

— 19 августа генерал Константин Пуликовский предъявил ультиматум. Мирным жителям — сорок восемь часов, чтобы покинуть город. Боевикам — сдаться. После этого он обещал стереть Грозный с лица земли.

— Я видел это своими глазами. Изнутри города это выглядело как очередная ложь, очередная генеральская ложь. Все эти сорок восемь часов удары по городу только нарастали. Когда мы вошли в город и честно представились местным чеченским структурам, нас тут же к себе захотел особый отдел и — запер. А дальше начался обстрел этого места, то есть артналёт. И Андрей Миронов (диссидент, правозащитник, погиб в 2014 году под Славянском) под обстрелом читал лекцию о том, как себя вести под обстрелом. Олег Орлов считал разрывы. Когда мы вышли, выяснилось, что эти сорок восемь часов — иллюзия: стреляли всерьёз. Особый отдел куда-то слинял, его искали по подвалам некоторое время.

— А как же объявленные коридоры для выхода жителей?

— В том-то и дело, что в городе были десятки тысяч человек, и вывести их за это время было бы тяжело, даже если бы объявленные коридоры работали. А они не просто не работали, все эти коридоры простреливались. И квест под названием «вывоз автобуса с ранеными из Черноречья» — это когда как раз по этому району, где едет автобус, работает «Град». И просто видишь, как взлетают крыши домов впереди, а автобус немножко пятится. Это наводит на мысль, что всё-таки, кажется, слова про прекращение огня не работают.

— А кто стрелял из «Града»?

«Град» российский, другого нет. У чеченцев только лёгкое оружие. Что самое скверное — люди просидели уже две недели в подвалах. Они верят, что там безопасно. И убедить какую-нибудь старуху, что надо уходить, потому что сейчас разверзнется ад, — это тяжело. Одну старуху убедили. Но вести пешком по коридору, где ни нормальное оповещение, ни безопасность не налажены, — это тоже тот ещё вопрос.

Возможности собираться и выходить людям не давали. Это была очередная ложь. Ложь про перемирие, ложь про гуманитарные коридоры, ложь про то, что в Грозном не остаётся никого, кроме боевиков. Жители были.

— А сколько мирных и сколько боевиков на тот момент в Грозном?

Ты ходишь по городу, видишь, где есть люди. Ты знаешь, что исходно в Грозном жили четыреста тысяч человек. Разумеется, никакую перепись не проведёшь.

Боевики тоже были. Причём не боевики начала войны — в основном ополчение, только каким-то образом складывающееся в отряды. Теперь же это люди, учившиеся почти два года, решительные, очень хорошо готовившиеся к обороне и готовые умирать. А вот сколько их — вопрос интересный. Исходно в Грозный должно было входить около восьмисот боевиков. Но не получилось: тамошние оппозиционеры, как их называли, сотрудничавшие с российской властью, остановили и разоружили человек триста в Урус-Мартане. Эти триста вошли дня через три, вернувшись на базу и вооружившись заново. Получается, в город вошли примерно пятьсот боевиков и за три дня взяли его под контроль.

Почему за три дня? На девятое августа была намечена инаугурация Бориса Ельцина. И до этой даты никакие генералы, никакие чиновники не хотели быть гонцами, несущими плохие вести. И обратной связи не было, управления решительного не было, и в итоге чеченские отряды смогли в городе укрепиться. А дальше жители видят, кто здесь главный. И те, кто раньше мирно торговал шашлыком, откопали спрятанное оружие, и численность этих отрядов возросла примерно до пяти тысяч человек. Это очень много. Никогда под ружьём с чеченской стороны не было столько бойцов одновременно.

— В те же дни в Грозном был Тим Гульдиманн. По зданию миссии ОБСЕ прилетело две ракеты, четверо сотрудников просидели восемь дней в погребе.

Да я сам там сидел, — кивает Гульдиманн. — Неделю.

— И что вы думали о своей миссии, пока сидели в этом погребе?

— Сначала мы слышали российскую артиллерию и понимали, что она легко пробьёт потолок. А потом с вертолёта во двор сбросили бомбу.

Допускаю, что вертолёт бил намеренно. Я был в кабинете с окнами во всю стену. Когда огонь стал интенсивнее, я сел на пол, под них. И ровно в этот момент во дворе взорвалась бомба, и окна влетели в комнату. Моё счастье, что я там уже не сидел.

Мой коллега находился во дворе, и один из охранников просто прыгнул на него и повалил на землю. Позже он помчался к зеркалу, уверенный, что ему оторвало уши, потому что он ничего не слышал. Но никто не пострадал.

Собственно, с этого момента мы ушли в погреб, потому что стало слишком опасно. Нас там было всего, кажется, около двадцати человек в малюсеньком погребе. И хозяин дома с семьёй там же.

Через неделю удалось перебраться в штаб-квартиру Красного Креста.

А по дороге меня похитили чеченцы. Просто взяли меня и куда-то повезли. А когда мы приехали, там были командиры, которых я знал, и они говорят: привет, Тим, как дела? Типа как жизнь, чем занимаешься? И конечно, можешь идти куда хочешь. Вот такая странная история.

— Как вы держали связь с Москвой?

— Я просто звонил в офис и рассказывал аппарату Лебедя всё, что знал на тот день: что видел сам в Чечне, что говорили мне собеседники. Это был односторонний поток информации. Я ничего не просил, но в конце каждый раз повторял: если вы захотите со мной встретиться или если Лебедь захочет со мной встретиться, я могу приехать в Москву.

И несколько дней или даже недель — я уже не помню, — ответа не было. И вдруг, когда я сказал это в очередной раз, мне ответили: хорошо, завтра, в четыре. Я поехал в Москву и пошёл к Лебедю. Там был и Лукин.

Я немного рассказал о своих впечатлениях. И вдруг Лебедь говорит: так, у нас тут есть текст, прочтите его и скажите, что вы о нём думаете.

Я прочитал. Там была эта идея — отложить решение о статусе Чечни, по образцу, о котором договорились по Новой Каледонии. Это перспектива лет на десять, пятнадцать или двадцать, не знаю.

Прямым международным прецедентом формулы «отложенного суверенитета» являются Матиньонские соглашения 1988 года, завершившие острую фазу гражданской войны в Новой Каледонии. Тогда французские власти и лидеры местного освободительного движения зафиксировали компромисс: официально заморозили вопрос о независимости архипелага и отложили проведение референдума о его статусе ровно на 10 лет. Согласно международной практике и базе данных мирных соглашений ООН, этот механизм признан классическим примером деэскалации, когда временный отказ от обсуждения суверенитета позволяет остановить кровопролитие и перевести вооружённый этнополитический кризис в легитимное правовое русло.

Я сказал: звучит неплохо. И тогда он попросил: хорошо, поезжайте к чеченцам и покажите им это — может ли это стать текстом для какого-нибудь соглашения.

— Это было ещё не окончательной версией.

Нет, далеко нет. В тексте ещё не было ясности. Только идея. Я поехал в Чечню и показал текст Яндарбиеву и его окружению. Прочитав, люди Яндарбиева говорят: совершенно невозможно, нам это не нравится. А Яндарбиев им: подождите минуту. Это всего лишь предложение. Это не «принимай или уходи», это основа для обсуждения.

Не помню, возможно, и Масхадов присутствовал на той встрече. Во всяком случае, текст он тоже знал. Так что мы сидели и обсуждали. Там всегда был бардак. Никогда ничего не было ясно. Никто не знал, что происходит. А я просто болтался там.

— Владимир Лукин, входивший в российскую делегацию, в 2016 году рассказывал «Коммерсанту»: "Ещё до нашего выезда кто-то скинул им документ из Москвы. Кто, как и, главное, зачем — не знаю. Скорее всего, среди московских чиновников у них были свои люди".

— Так это же именно я и сделал. Никакой утечки. Я взял текст Лебедя с собой и привёз его Яндарбиеву и Масхадову. Текст у них был, потому что Лебедь попросил меня передать им его.

Черкасов отмечает, что Хасавюрт был не первой попыткой урегулирования.

— Ему предшествовало соглашение в Новых Атагах (22 августа 1996 года). Именно там сразу после ультиматума и сорока восьми часов, Лебедь встречался с Масхадовым в самом большом доме села. Там под навесом могли бы спрятаться три танка, и если что — не проблема уйти через калитку в огороде. Очень хороший дом, очень хороший хозяин. И у него, собственно, и проходили разные переговоры, поскольку это лучшее, что могла предложить гостеприимная чеченская сторона. И там, собственно, остановили боевые действия. А документ подписывали потом, в Хасавюрте.

Через восемь дней Лебедь вернулся…

Гульдиманн

— То ли в Чечню, то ли куда-то в регион — неясно. Яндарбиев и Масхадов были где-то в Чечне, по разным домам. Я встретился и с Масхадовым, и с Яндарбиевым, и прозвучала информация, что Лебедь, может быть, приедет, но ясности не было. И вдруг Масхадов поднимается и куда-то уезжает.

Я прыгнул в машину и сказал водителю — гони, надо догнать машину Масхадова. А тем временем у меня появилась информация, что Лебедь в Хасавюрте.

Мы догнали и остановили машину Масхадова. Я говорю: Лебедь ждёт в Хасавюрте. Масхадов: нет, это неправда. Я еду в другое место, в горы. И мы ждём Лебедя там. И тогда я предложил: сделаем так. Вы едете в горы, я еду в Хасавюрт и пробую встретиться с Лебедем.

На этом мы разъехались. Я действительно нашёл Лебедя в Хасавюрте. Он сразу спросил: так, а где Масхадов? Я говорю: Масхадов в горах. Он сообщил мне, что поедет туда и что ждёт вас там. Мы договорились, что я приеду сюда встретиться с вами. А Лебедь отвечает: хорошо, везите его. Привезите его сюда. Я говорю: что за чёрт, как я его сюда привезу? Хотите, я вас туда отвезу? Но Лебедь не хотел. Он предложил: тут рядом, перед домом, два вертолёта. Берите вертолёт, летите в горы, найдите Масхадова и привезите его сюда.

Я в вертолёт. Я примерно представлял, где он может быть, знал машину, на которой он поехал в горы, — и мы это место нашли. Мы приземлились, я пошёл к Масхадову и сказал: Лебедь ждёт в Хасавюрте и хочет, чтобы вы летели со мной. И он категорически отказался: ни при каких обстоятельствах я не сяду в вертолёт. Это самоубийство. Я спущусь на машине.

Тогда я отправил пилота к Лебедю передать, что мы едем на машинах. А сам поехал с делегацией Масхадова в Хасавюрт.

— Лукин говорит, что они выходили на вас через швейцарское посольство. Так?

— Я помню, что у нас в машине было устройство, которое позволяло нам быть на связи — возможно, со швейцарским посольством в Москве. И, вероятно, оттуда мы впервые узнали, что Лебедь ждёт чеченцев в Хасавюрте. Вот такую информацию я получил и передал Масхадову.

Он ссылался на свой источник и совсем другие сведения. К счастью для нас, тот канал оказался менее надёжен — это был чеченский бизнесмен с деньгами и огромной дорогущей машиной — той самой, на которой я и ехал с гор в Хасавюрт.

Делегация всё ещё ждала. Опоздали часа на два. Лебедь начал с вопроса: а какой текст мы обсуждаем? Лебедь очень-очень верно подошёл к чеченской стороне, с должным уважением. Он сказал: я предлагаю работать по нашему тексту, а вы скажете мне всё, что хотите в нём изменить. Потому что чеченцы, по-моему, взяли и написали совсем другой вариант.

Изменений было много. Масхадов говорил: вы хотите исправить это? Я говорю: хорошо, давайте исправим. Но были вопросы, по которым Лебедь сразу предупреждал: этого я в Москве не продавлю. В конце концов, мы прошли все пункты, и у нас появился текст, с которым согласились обе стороны.

Сам по себе текст, скажем так, оставляет очень много двусмысленностей. В этом и был смысл. Нельзя договориться о тексте, который однозначен. Поэтому вы оставляете какие-то вещи открытыми и ведёте переговоры в тумане.

В итоге обе стороны сказали: подписываем. С чеченской стороны это сделал Масхадов — он считался чем-то вроде премьер-министра и был приемлем для российской стороны как ответственный представитель, потому что Яндарбиева там просто не было. 

И меня тоже попросили — я подписал, завизировал этот текст. А потом я проводил Лебедя в Москву. Соглашение состоялось.

Вот как оценивает документ Черкасов:

— Это было очень рамочное соглашение. Там не было решения вопроса о статусе Чечни. Как не было его, кстати, и в мае 1997-го, при подписании соглашений Ельцин — Масхадов в Кремле. Решение вопроса о статусе было отложено до конца 2001 года. Это соглашение останавливало войну, и это главное. А дальше нужно было действовать в условиях этого соглашения, в условиях мира. А к этому никто не был готов. 

— А из подписи Гульдиманна чеченская сторона сделала свои собственные выводы.

— Думаю, чеченская сторона расценила это как юридическое признание независимости. Я не перечитывал этот текст, но он был достаточно расплывчат, чтобы выглядеть приемлемым для чеченцев, потому что они могли истолковать это как признание их — ну, не юридической независимости, а какой-то автономии.

— Ну, какой — они требовали политического суверенитета: вывода российских войск, своей конституции, признания Ичкерии субъектом международного права, — но при этом настаивали на сохранении единого экономического, энергетического, валютного и социального пространства с Россией. И вас лукаво пытались убедить в том, что вы с этим согласны как представитель ОБСЕ.

— ОБСЕ — не организация, которая признаёт или не признаёт. ОБСЕ — не более чем конференция представителей пятидесяти семи государств. Вот и всё. И да, представители чеченской стороны говорили мне: но вы же это подписали, значит, вы признали независимость. Я отвечал: нет. Я лишь удостоверил своё присутствие в момент, когда две стороны о чём-то договорились. Не моя задача говорить, что написанное здесь означает то-то и то-то. Не ОБСЕ должна что-то признавать.

— А в чём состояла ваша роль в том обсуждении?

— Моя роль состояла прежде всего в том, чтобы на первой встрече в Москве сказать Лебедю: послушайте, это может сработать. На этой основе что-то можно сделать. По крайней мере я могу выяснить и рассказать вам.

Но это не согласованный текст. Это согласие обсуждать, что отнюдь не одно и то же. И вот в этом состояла моя роль: обеспечить контакты и добиться того, чтобы обе стороны встретились за столом.

— В ежегоднике ОБСЕ вы писали, что двусмысленность документа была осознанной. Сегодня вы по-прежнему считаете, что применялся должный инструмент?

— Начиная со встречи Ельцина и Яндарбиева в Кремле 27 мая 1996 года — там тоже был документ, и было очевидно, что он не будет соблюдаться. Но со всеми соглашениями так: если вы считаете, что мы договорились, выполним это решение, и на этом всё, —такой подход неверный.

А правильно использовать это вот как: точка отсчёта, пока конфликт продолжается. Договорившись однажды о чём-то, вы всегда можете вернуться к договорённостям и обсуждать: а почему это не было выполнено, кто это нарушил. Так что соглашение само по себе — это прогресс: точка отсчёта, к которой обе стороны могут возвращаться, пока конфликт идёт. Это всё, чего от такого соглашения можно ожидать. То же самое на Ближнем Востоке или где угодно, где конфликт продолжается: вы всегда возвращаетесь к тому, о чём когда-то договорились.

— С российской стороны соглашения подписывал Александр Лебедь. Черкасов считает его противоречивой фигурой.

— Для нас он остался миротворцем, кем он, собственно, и был на конец августа 1996 года. Но вообще-то прямо признаем: когда в июне 1996 года он приходил на место главы Совбеза России, уже после того, как в первом туре президентских выборов занял третье место и принял предложение Ельцина перейти в его команду, — он выполнил свою роль спойлера. Он это сделал не просто так. На Совбез он пошёл под будущие лавры нового Ермолова, покорителя Кавказа.

Сразу после подведения итогов второго тура, одиннадцатого июля 1996 года, в Чечне возобновились боевые действия. А кто тогда командовал армейской группировкой в Чечне? Генерал Тихомиров, бывший зам Лебедя по Приднестровью. И к концу июля генералы из Чечни отчитывались о том, что они уже почти загнали боевиков в горы и вот-вот их уничтожат у горы Борзой. А те готовились Грозный брать.

И когда в итоге выяснился этот разрыв между рапортами и реальностью, Лебедь приехал в Чечню, поездил, посмотрел, увидел, что армия небоеспособна, — и вот тут показал себя настоящим офицером. Офицер — это не тот, кто фуражку носит. Это тот, кто умеет принимать решения и принимать на себя ответственность за эти решения. Лебедь, увидев, что шансов на победу нет, принял решение остановить боевые действия. И остановил. Так что по итогу — очень сложный человек. Александр Иванович Лебедь в ходе подготовки к президентским выборам по-хорошему примерял на себя роль крутого вояки, возможно, даже крутого диктатора. Разные книжечки его команда тогда искала, чтобы изучить, например, такую симпатичную книжечку — «Майн кампф» в библиотеке получили. Но в итоге он набрал голоса. Да, предвыборные технологии, всё знаю. Он стал не последним человеком в стране. Он имел шансы получить военную славу. А для этого не обязательно побеждать, как показали предыдущие годы войны. Для этого можно встроиться в эту систему вранья. А он не встроился. Вот за это ему наше уважение.

— А если бы штурм всё-таки начался?

— В этом случае повторилось бы всё, как в январе 1995 года. Да, собственно, оно и повторялось, потому что генерал Пуликовский, положивший в январе 1995 года свою группировку — 131-я бригада, 81-й полк, — он и тут посылал в город штурмовые колонны. Чеченские отряды жгли эти колонны. Причём если в январе 1995 года они брали пленных, то тут пленных просто не брали. И, поскольку я как раз искал пропавших, я потом выяснял. Если бы войну не остановили, российская армия получила бы вторую мясорубку, как в Грозном в январе 1995 года. И кстати тот же Гульдиманн объяснял: нужно выводить войска целиком. Если вы оставите там армию, это будут ваши заложники. 

Соглашения предусматривали обмен «всех на всех». К ноябрю 1996 года, по данным Human Rights Watch, более 1400 чеченцев и около 1900 российских военнослужащих числились пропавшими без вести, а обмен людьми продолжался в режиме откровенной торговли.

Гульдиманн не удивлен.

— Вопрос военнопленных всегда приходится решать. То же самое происходит прямо сейчас в Украине. Либо вы говорите «сто на сто», либо вы говорите «всех на всех». Но «всех на всех» — это то, чего вы хотите, и гарантировать, что так и будет, вы не можете. Это стремление, на котором можно настаивать позже.

Но в чеченском случае, конечно, были частные сделки по пленным. Думаю, чеченцы, у которых были русские, искали выходы, чтобы пленных продать. Так это и работает.

Черкасов добавляет в описание этого механизма: 

— Российская военная машина своих пленных спасать не собиралась. Полковник, спецназовец Пилипенко из аппарата Лебедя был очень сильно расстроен: чтобы освободить нескольких пленных, нужно Шамилю, который держит этих пленных, дать грузовик «Урал». Отдайте «Урал» —освободите солдат. Это никому не нужно.

Вячеслав Яковлевич Измайлов (журналист «Новой Газеты», военный, правозащитник) боролся — не то чтобы с противодействием, но с медлительностью вполне положительных полковников из группы розыска в штабе на Ханкале. И, кстати, добивался своей цели. Но майор Измайлов был один тогда на всю армию.

Более того, именно осенью 1996 года была запущена машина торговли людьми. Потому что именно тогда на возобновившихся переговорах чеченской стороне передали список чеченцев, сидящих в российских тюрьмах. А там не было НИ ОДНОГО боевика. Ни один боевик, взятый в плен, не доехал до российских тюрем — либо на обмен быстро, либо убивали. И этим первая чеченская была страшна, страшнее того, что было дальше.

Когда стало ясно, что Москва предлагает реальных бандитов, сидящих по уголовке, в обмен на своих пленных, — тут родственники сидящих зашевелились, начали перекупать пленных. И только тогда, из-за этого бюрократического идиотизма российской власти, началась торговля людьми в Чечне. Это не было чеченской традицией. Это вы, ребята, сами запустили.

В общем, войну-то остановить смогли, а вот выиграть мир не смогли.

— Люди твоего статуса оказывались между жерновами: для чеченцев — русские, для российских военных — «прочеченцы».

— Весь вопрос в том, чем ты занимаешься. Мы занимались вот этими самыми пленными, пропавшими без вести, и жили там же, где пленных держат, — в чеченском селе. И боевики, и чеченская госбезопасность видели, чем мы занимаемся. Поначалу это было очень непонятно. Работала только репутация Сергея Адамовича Ковалёва. Но потом они всё-таки поняли — не сразу, — что мы такое. Поначалу не очень верили, устраивали проверки.

А с теми, кто выдавал себя за нечто большее, чем он есть, кто лез узнавать то, что ему не нужно, потом бывало очень плохо. В селе Бамут, куда весной 1996 года мы ездили с депутатом Госдумы Юрием Андреевичем Рыбаковым, местный полевой командир обещал расстреливать по пять пленных в день. Разрешить это удалось — хотя военные интереса не проявили. Нехорошо, если пленных расстреливали. Слава богу, все те, о ком шла речь, были живы и освобождены, потом я выяснил.

Но когда я второй раз заехал в эти места — для эксгумации чеченца, замученного армейской разведкой, — главный чеченский тюремщик сказал мне: слушай, в третий раз тебя здесь увижу — пойдёшь ко мне в подвал. Я в третий раз туда и не ездил до конца войны. Я же не герой. Но там исчезло достаточно и журналистов, и, например, Фредерик Кани (американский специалист по гуманитарным операциям, работал в Чечне на средства фонда Сороса; захвачен 4 апреля 1995 года, пропал без вести, тело не найдено). Видимо, не нужно было изображать из себя героя. Не нужно изображать из себя Джеймса Бонда, если ты не являешься Джеймсом Бондом.

А с военными другая история. В какой-то момент они поняли, что наши базы данных полнее, чем у них. И начали с нами сотрудничать. И представитель Лебедя в Чечне генерал Виктор Константинович Медведев — который, между прочим, был снят с предыдущей должности начальника управления внутренних дел по Ставропольскому краю после Будённовска и как-то не очень, видимо, относился к Сергею Ковалёву и его представителям, — поговорив и поняв, что перед ним записная книжка, в которой есть всё, решил, что сотрудничать практично.

Жили то на Северном, в представительстве Лебедя, — там работали с базами данных; то на Ханкале, в десятой казарме, с группой розыска; то в чеченских сёлах. Но это была репутация, наработанная за предыдущие годы. Это не воспроизводится просто так.

Всегда, на всех войнах: если ты работаешь честно, то тобой недовольны и те, и другие. Если ты работаешь честно и если обе стороны в чём-то заинтересованы — они будут с тобой работать.

— Президентские выборы в Чечне 27 января 1997 года организовывал Гульдиманн. Тогда он спорил с Сергеем Ковалёвым — правозащитником, бывшим узником совести, первым российским омбудсменом. Ковалев говорил, что ситуация не созрела для проведения выборов. 

— А я говорил: ради бога, нам нужны выборы, чтобы создать минимум стабильности и ясный мандат — скажем так, для президента. И до сих пор убеждён, что был прав: Масхадов был во главе и пользовался уважением людей. Иначе не было бы вообще никого с публичным мандатом. Это не значит, что государство существует, — трудностей была чёртова уйма, — но по крайней мере был кто-то, кого считали президентом.

— В конце января 1997 года вы публично подтвердили, что ОБСЕ по-прежнему считает Чечню частью России, и уходящее правительство выслало вас 4 февраля. Через неделю Масхадов пригласил вас обратно. Помните?

— Во-первых, показательна разница между Масхадовым — очень разумным и прагматичным — и Яндарбиевым, который был преступником. Масхадова избрали, а Яндарбиев проиграл. С Масхадовым у меня всегда были хорошие отношения. А с Яндарбиевым в то время — не очень.

Тогда произошёл этот ужасный случай недалеко от дома Яндарбиева: убили сотрудников Красного Креста. И я думаю, это сделали, чтобы осложнить ситуацию. Скажем так, чтобы послать сигнал: выборы провести невозможно. И это, конечно, было — можно сказать, в интересах Яндарбиева. Я бы не удивился, если бы Яндарбиев знал об этом. Возможно, всё произошло потому, что нас охраняли как следует, а Красный Крест — плохо.

— Когда вы поняли, что соглашение не удержится?

— С самого начала. Иллюзия была одна: что после выборов что-то изменится, что теперь всё улажено. Я думал: хорошо, я организовал выборы, и прошли они чрезвычайно хорошо. Были инциденты, некоторым кандидатам угрожали… Ну а что значит «свободные и честные»? Технически всё сработало. И Масхадов стал президентом, потому что большинство людей этого хотело.

Что это означает для независимости — неважно, по крайней мере не для Масхадова. Он просто хотел это уладить и обнаружил, что это чрезвычайно трудно. А я не осознавал, что вся государственная администрация раньше была российской. Советской и российской администрацией, которая была распущена. Русские уехали домой, а остались… криминальные структуры.

И командиры говорили: раньше было легче, во время войны нам помогало население. А теперь мы типа управляем государством. Но у нас нет налогов, нет никакого парламента, никаких структур.

— Черкасов в это время работал в Чечне.

После войны мы продолжали заниматься тем же, чем во время войны, — поиском пленных, поиском пропавших без вести с обеих сторон. Наши базы данных были полнее федеральных. Почему федералы с нами сотрудничали? Им была нужна наша информация, а мы предоставляли её всем. И списки, которые подавала чеченская сторона, — это тоже была наша база, отданная местной группе. Мы очень плотно в этом процессе сидели.

Но скажем честно: в январе 1997 года, когда начались массовые похищения ради выкупа, стало ясно, что так работать неэффективно и очень опасно. Для меня конец января 1997 года был последней командировкой. Вячеслав Измайлов, по-моему, ещё до осени 1998-го продолжал ездить, работать. Но Вячеслав Измайлов — он герой. А я нет.

— Чья ответственность в итоге? Ельцина?

— Это же был коллективный Борис Николаевич. Борис Николаевич после операции. Очень легко персонализировать эту ответственность. Но в том-то и дело, что в российской власти было невозможно найти человека, готового брать на себя ответственность либо же готового действовать мудро.

Тот же Борис Абрамович Березовский, который как замсекретаря Совета безопасности вступил в дело открыто уже после отстранения Лебедя. Он пытался быть эффективным политиком — общался напрямую с теми, кто держит заложников.

И в итоге он способствовал раскрутке этой системы похищения людей, торговли людьми, росту авторитета похитителей, бандитов — а не той законной власти, с выборами которой Москва согласилась зимой 1997 года.

Борис Абрамович же был математиком. И один раз, когда он уже был в Лондоне, мы с ним об этом говорили. Я сказал: Борис Абрамович, понимаете, у математических задач, кроме того, чтобы формулу посчитать, есть ещё проверка на область определения. Некоторые решения, не лежащие в области определения, — когда вы извлекаете корень из отрицательного числа или делите на ноль, —не имеют смысла. Ну и вот мы в этом убедились.

Надо сказать, математик Березовский понял, сильно обиделся и просто ушёл после этого разговора. Видимо, его достало. Но он решал задачки, не вычисляя неминуемых последствий отказа от правовых механизмов. В моменте это эффектно. Так действовала та часть власти, которая хотя бы пыталась что-то делать. А остальная пыталась сделать вид, что проблемы нет, авось само рассосётся.

— Считается, что Хасавюрт — эмблема позора. Что в этой версии не так?

— Ну и Будённовск ведь считается эмблемой позора. Не убили боевиков, позволили уйти Басаеву. А штурм будённовской больницы остановили после того, как «Альфа», спецназ ФСБ, потеряла кучу людей, так и не войдя в здание. Но после историю стали переписывать: что они чуть ли не победили, а потом их остановили злые либералы. Ну та же легенда, что в 1918 году в Германии: либералы победили, а победоносную армию в тылу остановили.

Про Хасавюрт — не стали уничтожать город с людьми. Это же хорошо. И, заметим, не стали снова уничтожать свою армию в бесплодных атаках на город, готовившийся к обороне. Чеченцы — командиры и бойцы — были готовы сражаться и умирать. Я их видел: мы же продолжали искать пленных, общались с командирами. С той стороны были бойцы, готовые заплатить очень большую цену и взять ещё большую с тех, кто сунется. Укрепившись в городе, уже зная, как это делается. У них было две недели на то, чтобы превратить городские кварталы в какую-никакую фортификацию.

И если бы безумные атаки продолжились — были бы новые сожжённые колонны с солдатами, и город бы разбомбили. Но чеченские боевики умели уходить от смертельной опасности — и война продолжалась бы дальше. Мог бы быть ещё один новый Будённовск. Кому это было нужно?

— И всё же — чья ответственность?

Что мир не выиграли — ответственность тех же военных, тех же политиков, тех же спецслужб, которые попытались потом широко закрыть глаза. Авось само рассосётся. Рассосалось…